Интервью с Антоном Беляевым

Проект «Голос» на Первом канале познакомил телезрителей со многими талантливыми музыкантами. Среди них – Антон Беляев, вокалист, автор песен, клавишник, один из создателей группы Then Maitz. И если большинство звезд подобных телепроектов быстро гаснут, то популярность Антона, похоже, с каждым днем только набирает обороты.


Антон Беляев – профессиональный музыкант. Он выпускник отделения эстрады и джаза Хабаровского института культуры и искусств, музыкальный продюсер. Свою группу Therr Maitz Антон основал еще в начале 2000-х годов. «Даже не могу сказать, когда точно, – говорит он, – потому что это всё было как бы между делом. Не было никакой структуры, мы просто играли. Потом, когда нам стало тесно в рамках Хабаровска, мы поехали во Владивосток, еще какое-то время выступали в Японии, а потом всё это замкнулось и уперлось в никуда. Стало понятно, что надо валить в Москву».

В столице Антон был продюсером других исполнителей – таких как Полина Гагарина, Елка, Максим Покровский, а собственные музыкальные поиски отодвинул на второй план. Пару лет назад в группе Therr Maitz сменился состав, и коллектив вновь начал активно развиваться. Сейчас ребята готовят к выпуску новый альбом. Несмотря на столь внушительное резюме, глобально Антон прославился лишь в тот момент, когда встал из-за рояля после исполнения песни Криса Айзека Wicked Game на «слепом» прослушивании в проекте «Голос».

Тогда все члены жюри повернулись – все были готовы стать наставником Антона. А певица Пелагея, как истинная женщина, увидев симпатичного вокалиста, даже не смогла удержаться и ахнула. Когда я спросила Антона, знает ли он о силе своего обаяния и пользуется ли этим, музыкант задумался лишь на секунду, после чего улыбнулся: «Я всегда чувствовал себя способным на многое и не могу сказать, что мне пришлось использовать свое обаяние, чтобы куда-то попасть. Не помню, кто это сказал, но хочу повторить: я и до этого момента, в общем-то, был звездой, просто вы были не в курсе».

Антон, я знаю, что после «Голоса» у тебя был еще один телепроект: вместе с Верой Брежневой вы вели музыкальную программу «Красная звезда» на Первом канале.

Это было новогоднее шоу и хит-парад, сейчас готовится продолжение, но пока всё находится на стадии устных договоренностей. Это мой первый опыт в качестве ведущего, и опыт непростой. Я и так не чувствую себя суперраскованно в этой роли, а мне к тому же не поставили суфлер. Дали текст на десять страниц формата А4, в котором было много всякой информации: названия групп, порядок представления, еще какие-то вещи… Позже я просмотрел «Красную звезду» и подумал, что мог бы отработать и лучше. Но в целом, наверное, мне не стыдно. Вроде ничего.

Планируешь продолжать карьеру на телевидении?

Смотря в каких проектах и в каком качестве. Мне предлагали участвовать в музыкальных проектах, к которым я не готов, потому что не хочу сильно отклоняться в жанровом плане. Я не такой гибкий, как, возможно, кому-то хочется. То есть петь «правильные» русские песни меня всё равно никто не заставит. И это вопрос не финансовый. А в качестве ведущего я могу себе позволить быть и таким и эдаким, и это не будет как бы проституцией по отношению к моей музыке. Думаю, что я продолжу развиваться в эту сторону.

А что, кто-то уже пытался заставить тебя петь «правильно»?

Конечно. Но мне не нужно, чтобы меня кто-то брал под крыло. Не нужно быть чьим-то братом, сватом, быть кому-то должным. Я делаю то, что делаю, и если это продается и радует людей – значит, всё хорошо. У меня есть свои внутренние рамки. Мне уже дважды предлагали организовать для Therr Maitz концерт в Кремле, но я счел, что это какая-то шизофрения.

Почему же? Разве это не мечта каждого российского артиста?

У нас немножко другая музыка. Дело в том, что наши люди очень быстро реагируют на запах денег. Поняв, на ком можно заработать, они берут его не глядя. Я встречаюсь с людьми, они говорят: «Концерт в Кремле. Всё получится. Мы завесим баннерами всю Москву». Я спрашиваю: «Вы вообще знаете, что мы играем?» Они: «Ну как? Вот же…» Я говорю: «Да нет, ситуация чуть-чуть другая». И даже после того, как они понимают, что для них наша музыка неформат, всё равно стоят на своем: «Да ладно, всё классно». То есть для них главное – продать сейчас. А как это будет выглядеть, насколько уместно – неважно. Возможно, мы заработаем несколько миллионов с концерта, они заработают несколько миллионов – вот и весь смысл. А то, что люди придут в «сидячий» зал и поймут, что их там подавляют дабстепом, никого не волнует. Это уже, получается, проблема наша и зрителей. Мне бы этого не хотелось.

Антон, Therr Maitz существует уже много лет. Как думаешь, что мешало группе, да и тебе самому, стать популярными раньше?

Всему свое время. Наше творчество раньше было слишком сложным, атмосферным и информативным только для музыкантов. Это был не тот жанр, который может захватывать людей так широко. Сейчас же мы играем альтернативную музыку, которая при этом остается достаточно попсовой, – наши песни даже поют под гитару во дворе. Если говорить обо мне, то «по-взрослому» я выступаю не так давно, может быть, пару лет. До этого на сцене функционально я был дополнением к своим синтезаторам. Меня больше интересовал продакшн. Для меня было ценнее время, проведенное в студии, а не на сцене. Поэтому я не мог продавать себя в качестве сценического артиста. Но со временем меня стало подташнивать от работы над чужой поп-музыкой, и приоритеты начали смещаться.

Плюс в какой-то момент ушли на второй план финансовые проблемы, которые были, когда я переехал в Москву. Уже не надо было рано утром вставать и идти зарабатывать , чтобы снимать квартиру.

Ты знал, чем будешь заниматься в столице, или приехал наобум?

Не было ничего внятного. Первыми приехали самые смелые парни из группы – гитарист и бас-гитарист. Через два месяца приехал я. Они тут скитались, не могли найти себе места, а со мной в спайке оказалось проще. Потому что я аранжировщик-продюсер, и, как только я получаю какой-то заказ, работа автоматически появляется у всех вокруг. Так мы существовали пару лет и расширялись от заказа к заказу, пока все наконец не были накормлены, напоены и расселены. Тогда мы и начали свое движение. Полтора года обкатывались, выступали на фестивалях, клубных концертах. Прошлой осенью мы готовили пластинку, часть которой записывали в Лондоне, – это была кропотливая работа. Но в итоге подвернулся «Голос». Весной у нас будет новый этап – выход альбома, расширение программы, более дорогое шоу.

Мне очень нравится ваша песня I’m Feeling Good Tonight, но я не смогла найти ее в Сети. А ведь еще осенью вы обещали снять на нее клип.

Да, никаких конечных вариантов из того, что мы сейчас играем и что войдет в наш новый альбом, вообще нигде нет. Есть какие-то демоверсии, но первый релиз будет в начале февраля: мы представим песню, которую еще никто не слышал. Клип I’m Feeling Good Tonight уже снят, он сейчас на этапе постпродакшн. Это про туповатого менеджера, который провалился в кроличью нору, как Алиса в стране чудес. Там и развивается действие. Вообще, наверное, наш менеджмент с удовольствием расскажет об этом. А мне хочется увидеть, как люди отреагируют. Я немножко боюсь.

Чего? Реакции?

Да. Знаешь, бывает, тебе рассказывают про какое-то новое кино, что оно крутое и офигенное, а ты смотришь и думаешь: «Ну и что?» Хочется, чтобы люди поняли, что мы их не обманываем.

Ты сам песни пишешь?

Только на английском языке, на русском – нет. Я могу вмешаться только в процесс. В основном я работаю над конечным видом продукта: как будет звучать песня, кто будет петь, играть и так далее.

Мне всегда казалось, что для того, чтобы уверенно писать на иностранном языке – рассказы, песни, – нужно по меньшей мере пожить в стране, где на этом языке говорят.

В какой-то книге – или фильме? – был персонаж, который знал всё про Париж и в любом разговоре вставлял: «А в Париже в это время снег, и солнце на него падает вот так» или «А в Париже такие-то рассветы и закаты». А потом выяснилось, что он там ни разу и не был. То есть дело не в том, где ты был и что видел, а какое имеешь представление и к чему стремишься. Я, кстати, тоже из этой категории. Я никогда не был в Париже, но у меня есть песня Paris Line – о том, как самолет садится в районе Эйфелевой башни.

Антон, метафоричность твоей речи я отметила, еще когда читала твои интервью. Ты не пробовал что-то художественное написать?

(Смеется.) Нет, не пробовал. Я ленивый очень. Мне друзья часто говорят: «Блин, надо про тебя мемуары написать».

Не рановато мемуары-то?

Конечно, это не всерьез. Первое и последнее, что я написал, было что-то вроде резюме. Мой приятель Игорь Григорьев, музыкант и бывший редактор журнала «ОМ», как-то презентовал меня на одном сайте и долго пытал, чтобы я дополнил его материал своей биографией. Ну я и написал – с матом, смайликами, многоточиями. Представляешь? Он это увидел и сказал: «Чувак, мы оставим всё как есть». И потом еще этот текст прокомментировал, что только такую прозу ему хотелось бы читать, что это чуть ли не Лимонов… В общем, перехвалил меня. Для музыкантов тексты – это проблема. У нас, например, до сих пор нет своего пресс-релиза, мы про себя не можем ничего написать – неловко. Почитай на современных сайтах тексты каких-нибудь бездарных диджеев – у них про себя очень много написано: я такой, сякой, мой трек поддержан тем-то… Всё это глупости.

Сочинения в школе тебе тоже неловко было писать?

С ними было легче, я помню. Мысли у меня всегда рождались нормально, а вот с орфографией до сих пор проблемы. Я всё время проверяю, правильно ли написал слово.

Читала, что тебя выгнали из всех школ: и из средней, и из музыкальной…

Нет, из музыкальной не выгоняли, там всё хорошо было. А из общеобразовательной выгнали, но не потому, что плохо учился.

Хулиганил?

Да, были всякие прецеденты. Я учился в школе, которая считалась элитной, и в какой-то момент дирекция сочла, что эта школа и я несовместимы из-за моих юношеских поступков и приводов в милицию.

Если не секрет, чем ты тогда отличился?

Преступления, в общем, были. Я никогда не был злым парнем… Ходил в музыкальную школу через парк. Получал там время от времени по голове. Просто жил в такой среде: или ходишь постоянно с разбитым глазом, или самоутверждаешься. В двенадцать-пятнадцать лет невозможно самоутвердиться за счет умения играть на фортепиано. Мозг не работает так. Поскольку у меня есть лидерские задатки, я имплантировался в эту среду и даже стал кем-то вроде вожака. Свое положение приходилось оправдывать бравыми поступками: морду набить, что-то отобрать. Всё было довольно серьезно. Когда я уезжал из родного Магадана на учебу в Хабаровск, меня провожал целый парад неприятностей. (Смеется.)

Совесть тебя не мучила?

Мучила. Мне нужно было наступить на грабли эдак раз пять, чтобы понять, что это совершенно не мой путь.

Твоя семья осталась в Магадане?

Да, там живут мама, моя сестра и ее сын – мой племянник. Еще есть бабушка. Ей на днях исполнилось 85 лет, и я умудрился сбежать с гастролей и приехал домой, где меня совсем не ожидали увидеть. (Улыбается.) Сестра последние десять лет живет с мамой, потому что мама болеет и нужно, чтобы кто-то был с ней рядом. Она у нас бывший инженер-программист, такой серьезный специалист из серьезной организации. В Магадане были популярны всякие геологические исследовательские организации, и она работала в одной, пока в стране не начался развал. Когда всё развалилось, мама стала учительницей информатики в школе. Они и моя жена – вот моя семья.

А с будущей своей женой ты встретился уже здесь, в Москве?

Да. Помню, я шел со свадьбы нашего звукорежиссера, зашел к друзьям в кафе, и там была она… Всё довольно-таки просто. Юля у нас в Therr Maitz генеральный менеджер, она координирует всё вокруг. Буквально на днях это стало ее основной работой, она ушла с «Европы Плюс», где была журналистом, потому что совмещать стало невозможно.

Юля не пробует себя в музыке?

У нее есть желание развиваться в этом направлении. Она сейчас занимается вокалом, учится играть на фортепиано. Она очень музыкальная. Думаю, мы бы в свое время даже не стали общаться, если бы это было не так.

Скажи, а как Юля относится к твоей возросшей популярности? Вот обрати внимание, как на тебя смотрят дамы за соседним столиком.

(Улыбается.) Юля контролирует мою социально-сетевую жизнь, для нее открыты все мои аккаунты. К этому я отношусь как к работе, и она об этом знает. Люди, конечно, разные бывают. Обычно я без проблем фотографируюсь со всеми желающими, но некоторые ведут себя странновато и излишне напористо. Это неприятно и Юле, и мне. Невозможно ведь каждому объяснить, что ты пришел просто отдохнуть, в какой-то момент хочется это всё прекратить.

Злишься?

Реагирую по возможности спокойно, я не грубиян. Меня сложно разозлить. Я склонен оценивать ситуацию с разных сторон, ставить себя на чужое место и стараться понять, почему происходит так, а не иначе. Я вообще к людям не строг. Я не ненавижу тех, кто не отдает мне деньги, тех, кто опаздывает на встречу со мной. Я быстро прощаю тех, кто необязателен по отношению ко мне. Просто делаю для себя выводы. Люди, которые набрали достаточно много негативных очков, перестают для меня существовать. Но я ни с кем не ругаюсь, никого не пытаюсь вылечить или доказать, что надо жить так. Это не мои проблемы. Наверное, с тобой тяжеловато работать: когда не ругают, трудно понять, что ты сделал что-то не так.

Антон с женой Юлией

Нелегко, потому что, несмотря на внешнюю «няшность», в работе я тиран, никогда ни под кого не подстраиваюсь. Слава богу, люди, которые сейчас со мной, прекрасно понимают, что какие-то вещи я не приемлю, и проколов у нас почти не бывает.

В одном интервью на радио ты представлял своих ребят и начал делать это, цитирую, «с самого неважного человека» – звукорежиссера. Ребята не обижаются на такие шутки?

Если бы мой звукорежиссер после эфира мог сказать «Зачем ты меня обидел?», думаю, мы бы с ним просто не общались. Я же шучу не для того, чтобы сказать, что я в шоколаде, а остальные в… (Улыбается.) Понятно, каждому хочется, чтобы на него кидались дамы, но все также прекрасно понимают, что плоды работы мы пожинаем вместе, пусть и в разной степени. У нас своеобразный компанейский юмор, некое отрицательное обаяние: мы всё время друг другу грубим, но на самом деле за этим стоит большая . Ребята хорошо меня знают, так что я абсолютно спокоен.