Любовь без сексуальной близости – не французское изобретение

Пусть англичане, немцы и даже итальянцы превозносят платоническую , считая ее даром небес. Французам некого противопоставить божественной дантовской Беатриче, Вечной женственности Гёте или британскому «Ангелу в доме» из одноименной поэмы Ковентри Патмора. Вместо них во Франции и в жизни, и в литературе мы видим таких женщин, как Элоиза, Изольда, Джиневра, Диана де Пуатье, Жюли де Леспинас, Юлия из романа Руссо, мадам де Сталь, Жорж Санд, мадам Бовари, Колетт, Симона де Бовуар и Маргерит Дюрас, которые стали символами французской любви. Мужчинам моделью мужественности должны служить Ланселот, Тристан, короли Франциск I, Генрих II, Генрих IV, Людовик XIV и Людовик XV, Сен-Пре, Вальмон, Ламартин, Жюльен Сорель, Мюссе, звезды французского кино и президенты.

Да, несмотря на подчеркнутый интерес к физическому наслаждению, для большинства французов любовь всегда была чем-то большим, нежели удовлетворение физической потребности. Любовь порождает нежные чувства, побуждает к уважению и верности, может стать основой продолжительной связи или брака длиною в жизнь. В XVIII столетии было два таких союза, о которых мы не говорили в нашей книге, так как это заняло бы слишком много времени. Первый – союз Вольтера и мадам де Шателе, безупречной во всех отношениях пары, чья разносторонняя связь продолжалась долгое время. Второй – союз графини де Сабран и кавалера де Буффле, любовников, которым пришлось преодолеть неисчислимые препятствия, чтобы через двадцать лет наконец вступить в брак. В прошлом продолжительный брак по любви или любовную связь, вероятно, было так же трудно сохранить, как и сейчас. Жорж Санд называла любовь «чудом», которое нужно поместить меж двух желаний, чтобы они соединились и превратились в нечто целое. Она сравнивала любовь с религиозной верой, когда двое влюбленных вместе стремятся к вечности. Жорж Санд осталась верна своему идеалистическому представлению о продолжительной любви.


Настоящая любви во Франции заняла бы не менее десяти томов. Большинство из них было бы рассказами о любовных связях, хотя некоторые были бы посвящены любви несостоявшейся. Вспомним, к примеру, принцессу Клевскую, которая предпочла идеальную любовь физической близости с принцем Немурским, или юного Феликса де Ванденеса и материнскую любовь мадам де Морсоф из бальзаковской «Лилии долины». Вспомним «фиктивный брак» Андре Жида и его жены, которой он признавался в любви до самой ее смерти. Вспомним героев фильмов Эрика Ромера, например «Моя ночь у Мод», где разговоры о любви важнее, чем ее реализация.

Любовь в бесконечном разнообразии ее форм противится навязыванию представлений о том, какой она должна быть. Она способна принимать формы неудержимой страсти и разделенного экстаза, понимания на уровне подсознания и нежной гармонии, разрушающей ревности и насилия. Она, прежде чем найти слова, которые адекватно передают чувства, может начаться с молчания, нерешительности, взаимного согласия, скрытого желания. Официальное признание в любви можно облечь в едва слышное: ]е t’aime – «Я люблю тебя», – или в развернутое объяснение, которое заставит партнера ответить тем же. Когда кто-то говорит: «Я люблю тебя», – он всегда надеется на ответное признание. Французы, возвеличивающие Сирано и Кристиана, как правило, многословны в любви. Веками они представляли любовь эмоциональной и словесной схваткой, соединением сердца и разума, страстной симфонией, сокрушающей любые преграды. Бетховену, воспевшему любовь в музыке, нужно было родиться французом.

То же относится и к Моцарту: две его знаменитые оперы – «Свадьба Фигаро» и «Дон Жуан» – в совершенстве передают любовные настроения, царившие во Франции того времени. В первой опере, в основу которой положена пьеса Бомарше, любовь на французский манер представлена как игра между мужчиной и женщиной, где мужчины, облеченные властью, берут верх, но всегда находятся умные женщины, способные завлечь их в ловушку. «Дон Жуан», в основе либретто которого – пьеса Мольера, показывает циничное отношение к любви. Дон Жуан не желал ничего, кроме любовных связей, которыми наслаждался до тех пор, пока Бог не отнял у него жизнь.