Любовь во времена французской революции

Повествует о судьбах самоотверженных соратниц французских революционеров – Элизабет Леба и мадам Ролан. Эпоха изощренных любовных интриг, расцвета распущенности и сладострастия середины XVIII века, сменилась временами grande peur – «Великого Страха», как прозвали в народе времена Великой французской революции. Главные ее герои – зачинщики кровавых событий 1789 года Робеспьер, Дантон, Демулен, провозгласившие знаменитое требование «Свободы, равенства и братства». , воспетая Руссо в «Юлии, или Новой Элоизе», стала образцом для мужчин и женщин нового поколения. Самоотверженность и бесконечная верность своему избраннику в противовес изощренной распущенности аристократии стали синонимами любви в это время. Именно такая заставила юную Элизабет Леба отказаться от освобождения из тюрьмы с помощью выгодного замужества, а допропорядочную мадам Ролан признаться своему мужу в том, что она любит другого. Мемуары этих двух женщин расскажут вам о революционных переворотах в истории любви по-французски и засвидетельствуют то, как даже в самые страшные и кровавые времена французы умели любить.

i_029Когда я весной 1988 года приехала в Париж, мои друзья готовились к двухсотлетнему юбилею Великой французской революции, который должен был состояться в следующем году. Они все еще продолжают спорить, чего больше – добра или вреда – принесла революция, словно это произошло только вчера. Я не могла удержаться, чтобы не ввязаться в спор. В качестве аргументов я использовала страницы из своей работы о женщинах-мемуаристках времен Французской революции. Один издатель предложил мне сделать из моего исследования книгу при условии, что я напишу ее быстро и на французском языке. Книга вышла в 1989 году, и произошло это как раз вовремя для того, чтобы на нее ссылались как на одну из 12 публикаций о женщинах на фоне других 750, посвященных доминирующей роли мужчин в революционных событиях. Четырьмя годами позже я выпустила доработанную версию книги на английском языке.


Подбирая материал для обеих книг, я обнаружила, что женские воспоминания о революции носят более личный характер, что неудивительно. В мемуарах мужчин, стоявших во главе Французской революции и переживших ее, освещались общественные события и было мало упоминаний об их личной жизни. Женщины же главным образом занимались домашними делами и, рассказывая о революции, они были склонны изображать себя в качестве сестер, жен и матерей. Именно благодаря их историям я смогла понять, как проявляет себя любовь в революционную эпоху, соответствовала ли она политкорректности своего времени.

В основе этой главы – малоизвестная автобиография Элизабет Леба и мемуары мадам Ролан, написанные в тюрьме. У этих двух женщин, которых разделяет целое поколение, получивших разное воспитание и образование, мало общего. Но их мужья были политиками, сторонниками республики. Каждая из них справедливо считала себя жертвой революции, поскольку она разрушила семейную жизнь и Элизабет Леба, и мадам Ролан.

Элизабет Леба, урожденная Дюпле, была девушкой из мелкобуржуазной семьи, в их доме снимал квартиру глава якобинцев Максимилиан Робеспьер. Ее будущий супруг Филипп Леба был одним из ближайших соратников Робеспьера. Ей едва исполнилось двадцать лет, когда в 1792 году она впервые увидела Леба. 13 августа 1793 она вышла за него замуж, а менее чем через год стала матерью и вдовой. Элизабет была заключена в тюрьму вместе с младенцем, а после освобождения подвергалась гонениям. Возможно ли, чтобы за такой короткий срок произошло столько событий? Начиная свои мемуары, Элизабет сразу приступает к делу: «В тот день, когда Марат торжествовал в Национальной ассамблее, я впервые увидела своего дорогого Филиппа Леба. Я была с Шарлоттой Робеспьер, Леба подошел, чтобы поклониться ей. Он пробыл с нами долго и спросил у нее, кто я. Шарлотта ответила, что я – одна из дочерей хозяина дома, где квартирует ее старший брат».

Рассказчица подчеркивает исторический момент: ее любовный роман начинается в тот день, когда радикальный журналист и делегат Конвента Марат громит своих противников и ликующая толпа вносит его на руках в стены Ассамблеи. Такие события способствовали расцвету их любви.

Для девушки и ее будущего мужа Шарлотта, сестра Максимилиана Робеспьера, играла роль подруги, наперсницы и посредницы. Она сопровождала Элизабет на заседания Конвента, представила ее депутату Леба, была рядом, когда они впервые обменялись несколькими словами и разными безделушками, наставляла девушку, как вести себя с поклонником. На одно из заседаний женщины принесли сладости и фрукты, желая угостить Филиппа Леба и другого брата Шарлотты – Огюстена Робеспьера, который тоже был депутатом.

На следующей сессии Конвента от фруктов перешли к драгоценностям: Леба взял у Элизабет кольцо, а взамен подарил ей свой лорнет. Элизабет вспоминает:

«Я хотела вернуть ему лорнет… Он умолял меня сохранить его. Я сказала Шарлотте, чтобы она его попросила вернуть кольцо, она обещала, но в этот день мы больше не видели Леба…

Я сожалела, что осталась без кольца, и сожалела, что не могу вернуть ему лорнет. Я боялась, что мать будет недовольна мною».

Начало юношеской любви, как ее описывает Элизабет, превращается в «комедию ошибок», а «неудачи» только усиливают увлечение и окольными путями ведут к торжеству нежного чувства. Будущие выглядят чистыми и безупречными, целомудрие их поступков гарантируется бдительным оком старшей подруги и страхом перед строгой матерью. Их любовь расцветает в священных стенах, а потому должна развиваться по революционному сценарию: женщины и мужчины сторонятся «распутства старорежимных аристократов», выбирая путь добродетели, искренности и любовной привязанности.

После неприличного обмена безделушками, затеянного Леба, сердце наивной девушки было встревожено, а тут еще возникает серьезное препятствие их отношениям. Леба заболел и не мог посещать Конвент. Узнав о его болезни, Элизабет впала в такую печаль, что привела своих друзей в замешательство. «Все заметили мою грусть, даже Робеспьер, который спросил, не горюю ли я в тайне о чем-то… Он обращался ко мне по-доброму: “Маленькая Элизабет, считайте меня самым близким другом, добрым братом, я дам вам любой совет, который может пригодиться в вашем возрасте”».

Робеспьер сыграл главную роль в их романе – роль свата. По воспоминаниям Элизабет, он, вопреки своей репутации сурового человека, относился к ней тепло и по-доброму. Но другой революционный легендарный персонаж, Дантон, повел себя недостойно. Его уродливая внешность, а главное – его откровенные намеки вызвали у Элизабет отвращение, когда она встретилась с ним в загородном доме друзей. «Он сказал, что я выгляжу ослабленной и что мне нужен хороший , который помог бы мне поправить здоровье!.. Он подошел ко мне, хотел обнять за талию и поцеловать меня. Я с силой оттолкнула его…

Я стала умолять мадам Пани никогда больше не привозить меня в этот дом. Я сказала ей, что мужчина делал мне мерзкие предложения, каких раньше я никогда не слышала. В нем не было ни капли уважения ни к женщинам, ни к девушкам».

Образ распутного Дантона вполне соответствует его репутации, и вовсе не обязательно быть аристократом, чтобы вести себя как Версак, герой Кребийона, или Вальмон из «Опасных связей» Лакло. В его присутствии мысли Элизабет были заняты в первую очередь тем, чтобы защитить свою и доброе имя.

После двух месяцев болезни Леба вернулся к общественной деятельности. Элизабет случайно столкнулась с ним на собрании якобинцев: у нее были забронированы места на вечернее заседание, где Максимилиан Робеспьер должен был произносить речь. Когда читаешь ее историю, начинаешь понимать, что именно эта встреча с Леба стала важнейшим моментом в их отношениях.

«Вообразите мою печаль и мою радость, когда я поняла, что любима! Пока его не было, я пролила так много слез. Мне показалось, что он очень изменился. Он спросил, что у меня нового, как поживает моя семья… Он задавал много вопросов, словно старался поймать меня на слове. Он спросил, не собираюсь ли я вскоре замуж, люблю ли я кого-нибудь, по вкусу ли мне наряды и удовольствия и хотела бы я, когда стану женой и матерью, кормить своих детей грудью…»

Все эти вопросы были своего рода тестом, чтобы понять, обладает ли Элизабет теми качествами, которые необходимы для достойной жены республиканца. Разумеется, она прошла испытание, и Леба, в конце концов, произнес: «Я нежно люблю вас с того самого дня, как впервые увидел».

Влюбленные открыли друг другу свои чувства. Леба десять раз на дню собирался написать ей, но опасался, что его письма могут скомпрометировать ее. Любому читателю романов известно, в какую переделку можно попасть с подобными письмами! Максимилиан заверил его, что семья Дюпле – чистейшие люди, «преданные свободе». Огюстен Робеспьер подтвердил, что все в доме Дюпле «дышит добродетелью и патриотизмом». Филипп был готов просить руки Элизабет.

Леба был на десять лет старше Элизабет, хорошо воспитан, занимал видное положение в обществе. Он разговаривал с ее матерью на равных, а сама она молча стояла в сторонке. Главным возражением матери было то, что она хотела бы прежде выдать замуж двух старших дочерей, а Элизабет, по ее мнению, была еще слишком молода и ветренна. Леба настаивал: «Я люблю ее… Я буду ей другом и наставником». На следующий день при разговоре с отцом и матерью Элизабет даже не позволили присутствовать. Но родители, в конце концов, согласились на этот брак, и Элизабет пригласили, чтобы сообщить приятную новость. «Вообразите мое счастье! Я не могла поверить в него… Мы бросились в объятия матушки и батюшки. Они были растроганы до слез». Эта сцена как будто написана кистью Жана-Батиста Греза, умевшего передать дух сентиментальной любви лучше любого другого художника той эпохи. Как и персонажи картины Греза «Отеческое благословение», Филипп, Элизабет, ее семья и Робеспьер на правах друга жениха – все лили слезы радости, угощаясь в честь помолвки горячим шоколадом.

Однако, как в романе, на пути влюбленных были и препятствия, которые нужно было преодолеть. Одно из них – некий клеветник, оговоривший Элизабет в глазах Филиппа: он утверждал, что у нее уже были любовники. Оказалось, что он хотел женить Филиппа на собственной дочери. Элизабет держалась стойко, защищаясь, как честная , которой данное родителями воспитание предписывало хранить целомудрие до свадьбы и быть добродетельной женой.

Конечно, Филипп узнал правду, и день свадьбы был назначен, но возникло еще одно препятствие. Филиппу пришлось уехать, поскольку на него была возложена особая миссия Комитета общественного спасения. Пока влюбленные были в разлуке, Элизабет засыпала Робеспьера просьбами вернуть Филиппа домой. Она охотно признается: «Я так страдала от разлуки с любимым, что больше не хотела быть патриоткой. Я была безутешна… Мое здоровье пошатнулось». Вероятно, здесь мы имеем дело в буквальном смысле слова с любовной болезнью.

Наконец, свадьба с Филиппом состоялась, и Элизабет забеременела. Их супружеская близость продолжалась всего год: Леба погиб в результате «Катастрофы 9 термидора» согласно революционному календарю, этот день пришелся на 27 июля 1793 года, когда Робеспьер и его ближайшие соратники лишились власти.

Читая автобиографию Элизабет, мы становимся свидетелями того, как из-за перипетий революционного переворота рушится ее семейная жизнь. Поскольку ее муж был арестован по приказу правительства, их квартира была опечатана, и все личные бумаги вынесены. Леба ждал решения своей участи в ратуше. Элизабет записала его последние, вдохновленные патриотизмом слова, предназначенные для сына: «Вскорми его своим молоком… воспитай в нем любовь к своей стране, скажи ему, что его отец умер за нее, прощай, моя Элизабет, прощай… Живи ради нашего дорогого сына, вдохни в него благородные чувства, которых ты достойна».

Она пишет, что больше никогда не видела Леба. Она умалчивает о том, что он застрелился на следующий день после ареста в той же комнате, где был тяжело ранен Максимилиан Робеспьер, а его брат Огюстен выбросился из окна. Вместо этого она описывает свои страдания в доме родителей, куда она вынуждена была вернуться.

«Я вернулась домой в смятении, словно обезумевшая. Вообразите, что я чувствовала, когда мое дорогое дитя тянуло ко мне свои ручонки. …С девятого по одиннадцатое [термидора] я лежала на полу. У меня больше не было сил, я потеряла сознание».

А в это время толпа тащила Робеспьера и его оставшихся в живых соратников мимо ее дома к гильотине. Вскоре после этого члены Комитета общественного спасения пришли за Элизабет и ее ребенком. Ее обвинили в пособничестве мужу, арестовали и вместе с сыном заключили в тюрьму Таларю. «Я была матерью всего пять недель, я кормила сына, мне еще не исполнилось и двадцати одного года, и я была лишена почти всего».

Суровые испытания, выпавшие на долю Элизабет в тюрьме, вызвали в ее душе бурю ярости. Когда правительственные агенты предложили ей выйти замуж за одного из депутатов, чтобы «избавиться от постыдного имени», она выкрикнула: «Скажите этим чудовищам, что вдова Леба никогда не откажется от священного имени своего супруга, разве что на эшафоте». Такой вызов перед лицом грозившего ей длительного тюремного заключения был рожден ее непреходящей любовью к умершему мужу и упорной верой в справедливость его дела. Оставаясь верной имени мужа, она, если верить ее подсчетам, вышла из тюрьмы через девять месяцев. Вплоть до своей смерти в 1859 году она открыто заявляла о своих республиканских убеждениях и продолжала лелеять воспоминания о Леба.

Революция вскормила, а потом разрушила ее великую любовь, в старости она цеплялась за память о ней, как за спасательный круг. До конца жизни, а она была вдовой целых шестьдесят пять лет, она ностальгически возвращалась в прошлое, в те райские времена с конца 1792-го до весны 1794 года, когда она была так счастлива и которые закончились для нее столь печально.

Если короткие мемуары Элизабет Дюпле фактически неизвестны, мемуары мадам Ролан признаны лучшей хроникой, написанной очевидцем революции. Она тоже была политической заключенной, поскольку ее супруг был вовлечен в революционную политическую жизнь. В течение пятимесячного заключения, предшествовавшего ее казни, она не только описала историю революционных событий, но и оставила личные воспоминания. Они касаются ее любви: и продолжительной любви в браке, и внебрачной любви.

До замужества мадемуазель Мари-Жанн Манон Флипон была «синим чулком», она была весьма недовольна тем, что родилась женщиной. В 1776 году она писала подруге: «Я действительно мучаюсь от того, что я женщина: мне нужно было бы родиться с другой душой и другим полом… тогда моим домом стал бы литературный мир». Позднее благодаря своему увлечению Руссо, прельстившись культом семейной жизни, она повторила судьбу Юлии во второй части «Новой Элоизы», выйдя замуж за человека, который был на двадцать лет старше нее, она посвятила себя супружеской жизни и материнству. Это был брак, основанный на взаимном уважении, общих взглядах и целях. Здесь и речи не было ни о какой страсти, описанной в романах XVIII века. Супруг Манон, Жан-Мари Ролан де ла Платьер, был выдающимся адвокатом, а с 1791 по 1793 год – министром внутренних дел. Занимая этот пост, он всецело полагался на свою начитанную жену, на ее незаменимую помощь в написании разнообразных писем и циркуляров. В глазах света они были примерной парой.

Но у Манон была своя тайна: она была влюблена в другого мужчину, Франсуа Бюзо, депутата крайне левого крыла в парламенте. Когда кто-нибудь из них уезжал из Парижа, они обменивались письмами, и Манон в своих мемуарах признается, что их любовь была «глубокой, неизменной и крепкой». В другом месте, не упоминая имени Бюзо, она пишет: «Я люблю своего мужа так, как благодарная дочь обожает добродетельного отца, ради которого она могла бы пожертвовать даже возлюбленным, но я нашла человека, который мог бы стать этим возлюбленным…». Манон пишет о том, что она призналась мужу в своей любви к другому. Кто-то удивится: не вдохновила ли ее исповедь «Принцессы Клевской»? А может, то, что Вольмар из «Новой Элоизы» согласился закрыть глаза на прежнюю Юлии к Сен-Пре? Эти литературные «мужья» были образцами понимания своих любимых, но у нее был совсем другой муж. Он «не мог вынести мысли о том, чтобы что-то в его вотчине хотя бы слегка изменилось, его разум затмевало воображение, его ревность раздражала меня, и счастье покинуло нас».

Хотя мадам Ролан никогда не возлагала на Бюзо вину за перемену в ее семейных отношениях, она всегда описывала его более как любовника, чем как государственного деятеля. Он был «чутким, пылким, меланхоличным и ленивым… Любящий созерцать природу, … он словно создан был для того, чтобы вкушать счастье семейной жизни и дарить его. Он забыл бы обо всем на свете среди сокровенных радостей добродетельной жизни с душой, способной оценить его собственную душу». Этой душой, способной оценить душу Бюзо, конечно, могла быть только сама мадам Ролан. Ее как будто не смущало существование мадам Бюзо, которую она, между прочим, с легкостью освобождала от ее обязанностей, поскольку считала ее недостойной своего супруга.

Тайная внебрачной любви мадам Ролан стала причиной ее конфликта с мужем. Они так и не смогли помириться, поскольку он бежал из Парижа, а Манон заключили под стражу. Она думала, что мемуары, которые увековечат славу ее мужа, в какой-то мере смоют пятно с ее брака. Как ученица Руссо, мадам Ролан не отрицала зова сердца, она верила, что они с Бюзо, как Юлия и Сен-Пре, будут вместе и на том свете. Прощаясь с жизнью, она взывает к Бюзо: «И ты, кого я не осмеливаюсь назвать по имени! …кто не преступил черты добродетели… опечалишься, увидев, что я раньше тебя ухожу туда, где мы будем свободны и будем любить друг друга, не преступая закона».

Обе эти женщины – Элизабет Леба и мадам Ролан – выросли в буржуазной среде, где незамужней женщине было предписано быть целомудренной, а супругам – моногамными. Последнее слово в выборе брачного партнера оставалось за родителями, а жёны должны были покоряться воле мужей. В отличие от аристократических традиций, сформированных при монархическом строе, к неверности теперь относились нетерпимо, особенно к женской неверности. Но уже голоса философов, политических мыслителей, драматургов и романистов начали расшатывать устои общества. Вопросы власти, в правительстве или в семье, обсуждались открыто, чего прежде никогда не бывало.


Разумеется, Руссо возглавлял эту славную когорту критиков существующего общественного устройства, разоблачая его пороки и предлагая принять мораль, которая исходит из глубины души. Его старший современник Вольтер порицал его за то, что он слишком доверял эмоциям. Вольтер в своем сатирическом сочинении «Кандид» (1759) спорит с немецким философом Лейбницем, не принимая его оптимистической веры в божественное провидение. Изо дня в день религию и сложившиеся в обществе отношения энциклопедисты подвергали критике, даже если, чтобы обойти французскую цензуру, статьи приходилось печатать в Амстердаме или Лондоне.

В реальной жизни некоторые женщины хотели стать равными мужчинам, а может быть, даже получить власть над ними. Общественное и политическое влияние мадам дю Барри и мадам де Пом-падур бесспорно, и они приобрели его потому, что были официальными любовницами короля. В парижских салонах мадам дю Деффан, мадам Жоффрен и Жюли де Леспинас блистали философы, ученые, писатели и художники, эти дамы пускали в ход свои связи для продвижения фаворитов. Во времена Великой французской революции Олимпия де Гуж выпускала прокламации собственного сочинения в поддержку прав женщин, а свою жизнь она закончила на гильотине. Некоторые женщины, такие как мадам де Кондорсе, жена математика и государственного деятеля Анутана-Никола де Кондорсе, мадам де Лавуазье, супруга знаменитого химика Анутана-Лорана Лавуазье, были счастливы в браке с близкими им по духу людьми, пока их мужья не были уничтожены революцией.

Брак мадам Ролан напоминает этот идеал счастливой дружбы. Видимо, она была хорошей женой и товарищем своему мужу, всеми силами помогая ему. Следуя кодексу поведения Руссо, она была добродетельна, проста в обращении, экономна, кормила ребенка грудью. Возврат к кормлению грудью, в противоположность общепринятому в ту пору обычаю отсылать детей к кормилице, стал одной из фундаментальных перемен, которая, как полагали, должна была способствовать возрождению общества. Филипп Леба, несомненно, был сторонником этой идеи, поэтому он спрашивал Элизабет, намерена ли она кормить детей грудью, и даже перед смертью убеждал ее не лишать сына материнского молока.

Во времена Французской революции полагали, что любовь должна облагораживать общество и быть доступной для всех. Считалось, что она идет рука об руку с добродетелью, что она предполагает воздержание и сохранение девственности до свадьбы и моногамию супругов. Рожденные в таком браке дети принадлежат нации, и их нужно вскармливать материнским молоком, чтобы обеспечить их физическое и психическое здоровье. Ушли в прошлое с присущими ей любовными интригами, соблазнами, любовницами и любовниками. Любовников и супругов времен республики призывали быть сознательными гражданам, их учили жертвовать личными желаниями ради блага своих семей и страны. Но, как видно на примере мадам Ролан, сердечные порывы не всегда считаются с политикой.