Мой бог! Во что бы я превратился с женой и детьми?

Едва Жюли оправилась от болезни, как заболел Д’Аламбер. Теперь она ухаживала за ним. Он тоже был на грани смерти, и ей стоило огромных усилий вернуть его к жизни. Когда он начал выздоравливать, она просила его только об одном: чтобы он переехал из маленькой квартиры, где по-прежнему жил со своей старой кормилицей. Ей было легче заботиться о нем в более комфортной обстановке, сначала в доме друзей, а потом в квартире, находившейся в том же доме, где жила она, но этажом выше. Что бы ни говорил свет, они были вместе! Дэвид Юм считал мадемуазель де Леспинас любовницей Д’Аламбера, а философ Мармонтель утверждал, что их отношения были невинными. Несмотря на сплетни, Д’Аламбер продолжал настаивать на том, что его и Жюли связывают только взаимное уважение и дружба, а не . Что до женитьбы, то известен его риторический вопрос, обращенный к Вольтеру: «Мой бог! Во что бы я превратился с женой и детьми?».


8fe926fc8190С одной стороны, Д’Аламбер пытался защитить репутацию Жюли. Лицемерное светское общество смотрело сквозь пальцы на замужних женщин, имевших любовников, но осуждало одиноких женщин, оказавшихся в той же ситуации. Современная мораль имеет обратную тенденцию: незамужняя женщина, если захочет, может иметь сколько угодно любовников, тогда как замужние женщины должны быть верными своим мужьям.

У Д’Аламбера был и другой мотив не сознаваться в своей любви к Жюли. Он видел себя хранителем традиции, заложенной Сократом в Античной Греции и продолженной Абеляром в Средние века, согласно которой женитьба несовместима с философией. Ему не хотелось, чтобы над ним смеялись, как над «женатым философом» – как над Гельвецием и Гольбахом (бароном д’Ольбахом), которые осмелились совершить такой рискованный шаг.

Хотя Д’Аламбер и Жюли не были женаты, не было никаких сомнений, что он любит ее глубоко и всей душой. Узы, связавшие их в кружке мадам дю Деффан, только упрочились после разрыва с ней. А то, как они заботились друг о друге во время болезни, придало новый оттенок их близости. Они стали родными людьми. С тех пор Д’Аламбер хранил верность Жюли де Леспинас, которой желал служить с необычайной преданностью, достойной средневекового рыцаря.

Жюли отвечала Д’Аламберу любовью, если и без страсти, то с уважением и благодарностью. Их общие литературные вкусы, философские взгляды и научные интересы с каждым годом делали их связь все прочнее. Она читала ему Расина, он отвечал цитатами из Монтескье. Им нравилась одна и та же музыка, одни и те же театральные пьесы и общество близких им по духу людей, относившихся к ним как в настоящей семейной паре. Их опекала богатая и влиятельная мадам Жоффрен, чей салон соперничал с салоном мадам дю Деффан. Находясь рядом с Д’Аламбером, Жюли привлекала к себе внимание как одна из самых блестящих светских дам Франции. Д’Аламбер справедливо полагал, что она любит его: в своем письме от 22 июля 1776 года, написанном после ее смерти, он вспоминает, как десять лет назад она сказала ему, что по-настоящему страшится своего большого счастья.

Их «медовый месяц» продолжался около трех лет. Но, когда в Париж приехал маркиз де Мора, сын испанского посланника, сердце Жюли дрогнуло. Гонсальве де Мора был молод, красив, прекрасно сложен, привлекателен и, как и Жюли, страстен. Всех притягивала не только его внешность победителя, но и его разносторонний ум.