Сирано де Бержерак не делал тайны из своей гомосексуальности

Век спустя реальный Сирано де Бержерак (1619-1655) не делал тайны из своей гомосексуальности. Хвастливый солдат, но бездарный писатель, он был атеистом и развратником, что привело его к столкновению с церковью, но во время относительно либерального правления Людовика XIII ему удалось избежать наказания, несмотря на свою ересь и нетрадиционные наклонности. Он даже осмелился написать о планете, где мужчины живут с мужчинами. Сегодня, когда читаешь роман «Государства и империи Солнца» (Histoire Comique des Etats et Empires du Soleil), опубликованный в 1662 году, он воспринимается как научная фантастика, созданная в то время, когда никто еще и не подозревал о существовании такого жанра литературы.


К началу XVIII века в Париже возникло сообщество гомосексуалистов, состоявшее из представителей всех социальных групп. Такие мужчины знали, как найти друг друга в кабаре, барах и тавернах или на набережных Сены, в садах Тюильри, в садах Пале-Рояля или в Люксембургском саду. Они старались не привлекать внимания полиции. Несмотря на либеральные законы, некоторым пришлось жестоко поплатиться за свои необычные интересы: двоих гомосексуалистов сожгли заживо на Гревской площади 5 июля 1750 года. Об их смерти у позорного столба было написано в Энциклопедии в 1765 году и в ежедневной газете: «…казнь должна послужить примером, тем более что, как было сказано, это преступление стало очень распространенным…» Возможно, что в Париже это была последняя казнь гомосексуалистов.

Философы XVIII века, к примеру Вольтер и Дидро, были, как правило, на стороне сексуального меньшинства, поскольку эта маргинальная группа подвергалась нападкам церкви. Они обвиняли в том же и духовенство, поскольку по закону целибата в их жизни не было женщин. Энциклопедисты считали целомудрие не менее противоестественным, чем содомия.

Руссо во второй книге «Исповеди» (1770) рассказал о случае, когда его пытался разбойник, выдававший себя за мавра. Поскольку предложение показалось ему отвратительным, Руссо обратился к одному из своих католических наставников и был удивлен, обнаружив, что к этой практике относились скорее с терпимостью, чем с неодобрением. Словно подмигивая читателю, он заключает, что «подобные вещи, несомненно, были общеприняты в том мире».