«Я ненавижу себя, презираю себя и люблю вас»

А какова же была роль ДАламбера? Он испытывал такие страдания, переживая Жюли к де Мора, что даже не догадывался о ее связи с Гибером. Беспокоясь главным образом о ее здоровье, он заглядывал к ней постоянно, сидел у кровати, когда она болела, бегал по ее поручениям и продолжал верить, что был ей так же необходим, как и она ему. В глазах света они все еще были парой. Они были близки до такой степени, что он сам писал письма семейству де Мора, справляясь о его здоровье, а когда де Мора скончался, знаменитый философ по просьбе отца де Мора сочинил трогательную похоронную речь. Оба они, Д’Аламбер и Жюли, плакали, когда он прочел ей эту речь вслух.


6927850138_6a36ea45c8_bЖюли закрыла двери своего салона для всех, кроме самых близких друзей. И хотя она искреннее оплакивала несравненного маркиза де Мора, она мучилась от и неизлечимой любви к Гиберу. Теперь она жила только ожиданием его визитов и писем, как прежде ждала визитов и писем де Мора. Ее письма к де Гиберу – крик души, мольба облегчить ее муки, разрывавшие все ее существо:

«О, друг мой, пожалейте меня! Сжальтесь надо мной! Вы один на свете способны успокоить мою смертельно израненную душу чувством доброты и сострадания» [письмо LIV].

«О, друг мой, как болит душа. У меня нет больше слов, остались лишь слезы. Я читаю, перечитываю и буду перечитывать ваше письмо сотню раз. О, мой друг, сколько блага и боли слилось воедино» [письмо LVI].

«Я ненавижу себя, презираю себя и люблю вас» [письмо LVII]. «Я с таким нетерпением жду завтрашней почты, которое можете понять, наверное, вы один… конечно, было бы приятнее вести диалог, но я довольна и монологом [письмо LXV].

Несколько месяцев спустя она ему пишет: «Боже мой! Как я люблю вас!» [Письмо ХС], и умоляет: «Друг мой, избавьте меня от моей несчастной любви к вам» [Письмо СИ]. Жюли видит в себе существо, весь смысл жизни которого – любить и быть любимой [письмо СІХ]. И как бы она ни была больна, как бы ее ни мучили кашель и жар, любая весточка от Гибера по-прежнему возвращает ее к жизни. «Друг мой, я выживу, я буду любить, я снова буду любить вас, и какая бы доля ни ждала меня, прежде чем умереть, я еще раз испытаю наслаждение» [письмо СХІХ]. «Я приговорена любить до тех пор, пока не перестану дышать» [письмо СХХ].

Читая ее письма, я спрашивала себя: разве это та же женщина, обаянием, умом и манерами которой все восхищались? превратила ее в рабыню поздней страсти, как Федру Расина, которого она так часто цитировала в письмах к Гиберу. Временами истеричная, успокаивающаяся только от опиума, часто бросающая упреки, но неизменно заверяющая в своей любви, Жюли должна была задолго до своей смерти стать де Гиберу в тягость. Сколько раз мужчина может слышать о том, что его безумно любят, не имея возможности ответить тем же? Сколько раз может слышать он упреки в невнимании или холодности или в ухаживании за другими женщинами?

Однако даже в sottes ecritures – «глупых записках» – просвечивает образ утонченной женщины, достойной уважения современников. Она критикует документ, написанный де Гибером в похвалу маршала Франции Катина для представления в Академию наук, и первенство отдает Лагарпу. Она ежедневно ездит в оперу слушать «Орфея», музыку к которому написал ее любимый композитор Глюк. Она цитирует великих классиков – Расина, Лафонтена, Мольера, Буало, нередко выделяя строки, применимые к ее настоящему положению. Она общается с известнейшими мыслителями эпохи Просвещения – Кондорсе, Вольтером, Мармонтелем, Гримом, Лагарпом, обедает с известнейшими людьми парижского общества. Дух захватывает, когда видишь, как она, даже не начав нового абзаца, от самоуничижения в своей несчастной любви к де Гиберу переходит к записям о светских встречах и беседах с великими людьми своего времени.

Иногда она, стараясь вернуть себе чувство собственного достоинства, просит де Гибера воздержаться от визитов. В сентябре 1775 года, когда он женился на юной аристократке с завидным состоянием, она настаивает на том, чтобы прервать их отношения. «Боже мой! Пришло время, когда я могу или должна сказать: “Я буду жить, не любя вас”». Страсть, которую она питает к нему, она сравнивает с «тяжелой болезнью» и просит вернуть ей ее письма. В октябре, чувствуя, что умирает, она трагично произносит: «Я должна покориться своему ужасному жребию, страдать, любить вас и скоро умереть» [письмо CXXXVI]. Все же она угасала еще семь месяцев, за это время она написала де Гиберу сорок четыре письма. В своих последних словах, обращенных к нему, она выразила свое любовное кредо, которому была верна до самой смерти: «Прощайте, друг мой, если бы мне была дана еще одна жизнь, я хотела бы снова прожить ее с любовью к вам, но у меня уже совсем не осталось времени» [письмо CLXXX].

Жюли де Леспинас скончалась 23 мая 1776 года. За несколько часов до своей смерти она попросила у Д’Аламбера прощения: «Вы ждали, чтобы я слезно просила у вас прощения, ждали последнего признания вашей любви, сладостное и мучительное воспоминание о которой навсегда останется в глубинах моей души». Так об этом вспоминал он сам.

На следующий день Жюли была похоронена в церкви Сен-Сюльпис. Д’Аламбер и Кондорсе возглавили траурную процессию, в которой находился и де Гибер. Опечаленный до глубины души, Д’Аламбер не мог знать, что худшее ждет его впереди. Когда он разобрал тысячи писем, оставшихся после Жюли, в том числе письма де Мора, и написанные ею воспоминания о своих любовных страстях, Д’Аламбер не мог найти себе места, чувствуя себя истерзанным и уничтоженным. Разве есть слова, способные передать те мучения, которые ему пришлось пережить?

Слава богу, что к нему не попали письма Жюли, закрытые в маленьком бюро: д’Алабмер, выполняя волю Жюли, не открывая, отослал его де Гиберу. О том, насколько он заблуждался, не замечая их связи, свидетельствует его письмо к де Гиберу, отправленное вместе с бюро. Делясь с ним своим горестным открытием по поводу любви Жюли и де Мора, он пишет: «Посочувствуйте мне… Никогда я не был первым в ее сердце, я потерял шестнадцать лет жизни, мне теперь шестьдесят. Лучше мне умереть, когда я пишу эти слова, и пусть они будут написаны на моей могиле… Для меня все кончено, мне остается только умереть».